Случилось это месяц тому. Отправилась Роза Ивановна из своего Залесья в Чернобыль: запастись хлебом, солью, спичками (на войне, как на войне), сходить в милицию отметиться — не умерла ли еще, вообще людей увидеть, жизнь. Ежели по шоссе топать, километров шесть наберется, посему бабушка решила добираться напрямик через замерзшее болото — она сама видела, что лед даже лосиху тельную выдерживает. Айда, раз так…. Все произошло, как и с жизнью Розы Ивановны: сначала она дала трещину — после аварии, затем проломилась окончательно. Воды было почти по пояс. Даже не воды, а густого ила вперемешку с кусками льда, что больно резал ноги. Холода не чувствовала. Да какой там холод — о чем вы говорите? Холод — естественное состояние этой женщины. Когда здоровался с ней за руку, испугался: температура кожи была, как у… многие вам лета, Роза Ивановна, но, простите меня, как у покойника.
Баба Роза людей видит редко, чаще — зверей
Мы зашли к Розе в хату (она не шибко-то хотела приглашать, но, наверное, в полумраке комнаты с заколоченными фанерой окнами ей было удобней разговаривать, нежели при ярком свете), а там стужа, как на улице, разве что ветер не задувает. Оно ведь как: жилой дом, он вроде человека — всегда есть признаки жизни, пусть даже в нем обитает столетняя старушка, что с печи не слазит, или бомж, заваливший все углы хламом со свалки и пустой тарой. Здесь же — ничего подобного. Стены сырые, как в месяцами не отапливаемом доме, печь — главный источник тепла и жизни — в хате холодная, будто фундамент атомного реактора. На столе нет даже объедков для тараканов или крыс — лишь миска полузамерзшего, полуразложившегося непонятно чего. Нет света. Хотя к домам всех чернобыльских самоселов электричество проведено. Но жительница села Залесье Чернобыльского района Роза Ивановна Отрошко — исключение. Это уникум. Это ошибка. Это то, чего не может быть. Это то, во что нельзя поверить. Уже 24 года она ОДНА живет в выселенном селе 30-километровой зоны отчуждения без света, тепла, воды, магазинов и, представляете, без телевизора! К слову, встаньте-ка с мягкого дивана и потрогайте батарею на кухне — вдруг похолодела, надобно быстро в жэк звонить, сантехников материть. К хате бабы Розы нет ни подъездной дороги, ни даже толком протоптанной в снегу тропы — лишь следы диких зверей. А вы говорите: «Робинзон Крузо, Робинзон Крузо…»
У нас время есть — старушка, считай, сутки будет стоять по пояс вмерзшая в лед, — расскажу вам об этой удивительной женщине. Роза Ивановна родом из Чернобыльских краев, после десятилетки закончила филфак тогда еще Государственного университета им. Тараса Шевченко и до самой пенсии трудилась учителем русского языка и литературы. Одно время, правда, работала инспектором районо. Замуж так и не вышла, «моим мужем был классный журнал», улыбается старый педагог, и своими детьми не обзавелась — «у меня их водилось по тридцать в каждом классе». Вот Вова Чалый из 8-Б, к доске просится — хочет вчерашнюю «двойку» исправить, глупенький, думает, я не видела, как он шпаргалку в рукав засунул. А вот Сережа, который на олимпиаде по литературе победил — в нарядном костюме и пионерском галстуке медленно шагает по льду и на все болото декламирует отрывок из «Мцыри». А вот и машина подъехала, мигалки на крыше, из нее учителя выходят… и баба Роза потеряла сознание. Когда подбежали милиционеры — пульс на холодной шее уже не прощупывался.
.
Но выжила! Всех удивила: правоохранителей, когда ее из-под льда извлекали, врачей — поначалу-то к ней патологоанатомов приглашали, соседей по палате — те на обеденные котлеты спорили: жилец — не жилец, но таки выкарабкалась. И нас удивила: когда прощались, стихи нам посвятила и на бумажке написала. Правда, на немецком языке. Жалко, что я не шпрехаю.
Из густого, что света Божьего не видно, леса, который четверть века тому был селом Залесье, мы отправляемся в другую деревню — Парышев. Там живет где-то двадцать, ну, может, семнадцать — кто-то уехал к детям, кто-то умер, кто-то заблудился в лесу — самоселов. Дороги расчищены, однако «пикапчик» нашего гида (начальника сектора участковых инспекторов милиции отдела зоны ЧАЭС) майора Ярослава Хоменского еле продирается по углубленной грузовиками (видать, автолавками, привозящими самоселам продукты. — Авт.) колее. Тишина. Вы знаете, такой тишины, как в оставленной людьми Чернобыльской зоне, я не встречал нигде. Кажется, даже слышно, как радиоизотопы стронция и цезия в воздухе друг о друга трутся. Ух и тихо. Вдруг — гул мотора. Не машины, не мотоцикла — что ж это такое? Заходим во двор, откуда гудит: по-хозяйски калитка смазанная не скрипит, за ней стоит дед в обшарпанной телогрейке и держит в руках — ах, вот оно что гудело — бензопилу.
То, что не дорезал проклятый бобер, дорезает Иванович
— Зовсім, понімаєш, нема жизні от того антихриста зубатого, шоб йому… — и старик погрозил кулаком куда-то за хату, в сторону огорода. — Вже всі берези в долині повалив — мушу на дрова перерізати, шоб не гнили, понімаєш. А які вони файні були, скільки соку давали, — и дедушка, сняв ушанку, едва не заплакал такими же ручьями, какие по весне стекали с его красавиц. «О ком это он?» — шепнул я майору. И Ярослав повел меня за хату. В то, что я расскажу вам и о чем сам слышал и видел, можете не верить, я не обижусь. Потому как сам с трудом в это верил, хотя доказательства щупал руками.
Тишина. Вы знаете, такой тишины, как в оставленной людьми Чернобыльской зоне, я не встречал нигде. Сюда не доносится привычная в сельской местности перекличка петухов и кур, не слышно рева машин, не щебечет детвора. Ух и тихо. Кажется, даже слышно, как радиоизотопы стронция и цезия в воздухе друг о друга трутся. Прислушайтесь. |
Итак, у деда Ивана, а по паспорту Ивана Ивановича Семенюка, уже который год идет война. С бобром. Да, да, этот с валенок размером грызун превратил зону отчуждения в зону боевых действий. С кровью, ранеными и захватом территорий. Все началось с того, что в канале (небольшом притоке Припяти), который течет рядом с огородом Ивановича и где живет бобер, летом высохла вода. Что ж, по весне появится снова, почесал затылок старик и, забрав косу, пошел в дом. А на следующее утро снова вышел покосить и… на колени, будто перед образами, так и рухнул. Еще бы: его пруд, который он выкопал собственными руками и сам так долго зарыбливал, его гордость, его отдушина, где, убегая от ворчливой старухи, он часами сидел на берегу с удочкой, был сухой, как тарелка в голодный год. На дне вяло била хвостами задыхающаяся рыба. Зато в канале аж через верх вода хлюпала. «Нечистая», — прошептал Иванович и перекрестился.
Вскоре все выяснилось. Оказывается, бобер прорыл под землей нору между сухим каналом и дедовским прудом и таким образом наводнил свой водоем. Обозленный Иванович наставил кругом капканов, поймал зубастого вредителя, а когда они с соседом Коляном несли грызуна под топор, у того «сльози з очей градом полилися, наче в людини». Пожалели мужики животное, тем более, что перед тем выпили — подобрели и отпустили, расчувствовавшийся сосед на прощанье даже хотел погладить бедного бобра, а тот — цап! — «і тепер Коляну немає вже чим в носі колупатися».
В последнее же время вода из канала снова начала убывать — дед Иван занервничал, то и дело в колодец поглядывает, а эта зубастая морда на сей раз знаете что отчебучила? Стала подгрызать березы, валить их, своими зубами-тесаками перерезать на небольшие бревна и… гатить из них греблю на канале. Прямо не бобер, а инженер гидромелиорационных сооружений. Словом, война продолжается.
Гостей самоселы всегда усадят за стол и щедро накормят
Когда мы зашли в дом, Иванович, как и положено гостеприимному хозяину, послал жену в кладовку: «Люди замерзли з дороги». Баба Мария принесла и поставила на стол водку — не водку, самогон — не самогон, настойку — не настойку. «Чернобыльский коньяк», — лукаво подмигнул хозяин. И мы выпили. Потом снова. Мужики, чтоб мне больше в рот ни капли не брать, ежели я когда-нибудь подобное пил. По цвету — коньяк, по вкусу смахивает на коньяк, а по воздействию — живая вода.
…Вторая, третья, какая-то там, и мы и не заметили, как завели тему, которую два мужика за столом никак не обойдут — о войне. Ивану Ивановичу было десять лет, когда «матка» рано утром запрягла кобылу, и вся семья убегала от немцев, что подходили к Парышеву. Помнит Иванович, как неподалеку от телеги разорвался снаряд и младшему брату осколком оторвало кусочек уха. Чтобы прокормиться, мать посылала младшеньких — Ивана с братиком, «старцювати» (просить милостыню. — Авт.). Они снимут постолы (так матка учила — чтоб жалостливее было), «Подайте Христа ради!» затянут и айда по хатам. А люди, хоть и сами не жировали — в войну-то, но подавали. Особенно когда брат разматывал бинты и демонстрировал свое героическое ухо. Тогда не только картошку, но и сало резали и давали…
— Ну что, на дорожку? — чокнулись на прощанье мы с дедом Иваном — вечерело, и пора было уезжать. Налили по… Ах да, чуть было не забыл рассказать вам рецепт «Чернобыльского коньяка» — после четвертой Иванович таки раскололся и поведал свой фамильный секрет. Он прост, мужики. В хороший самогон кладете несколько кусочков сухого корня калгана — его на любом базаре можно купить. Две недели выдержки и — будьте здоровы!
За помощь в подготовке материала редакция благодарит начальника ЦОС ГУ МВД Украины в Киевской области Николая Жуковича и начальника отдела милиции зоны ЧАЭС Григория Яременко.
Фото Галины Перчук
