Признаюсь честно: собираясь на встречу с внуком великого Бориса Пастернака, была готова ко всему. От художника, выставившего на благотворительный аукцион картину «Три маленьких китайца играют на контрабасе норвежскую песню», можно ожидать любых сюрпризов. Петр Евгеньевич прилетел в Киев на открытие выставки «Роман Бориса Пастернака», организованной киевским Музеем одной улицы на Андреевском спуске. Стрижка «в кружок», позолоченные очки, сильно поношенные туфли, в кармане пиджака — загадочная палочка, похожая на веретено. При разговоре слегка заметно и как-то мило заикается, по-мальчишески шмыгает носом и улыбается по-пастернаковски — на деда похож до «кончиков зубов». Петр — единственный из четырех внуков гениального писателя, родившийся при его жизни.

— Петр Евгеньевич, у вас остались какие-то детские воспоминания о деде?

— Когда Борис Леонидович умер — это было 30 мая 1960 года, — мне не исполнилось и трех лет. Одно лето, в 1959 году, я вместе с родителями жил у него на даче в Переделкине и, конечно же, ничего не помню. Я даже дедом его не называю — не успел научиться. Потом, занимаясь его архивами, разбирая редкие фотографии, письма, дневники, я выстроил для себя такой сильный образ, что любые детские воспоминания померкли бы перед ним.

— Вы тоже по-своему знамениты и в России, и за рубежом…

— Никакой я не знаменитый, просто никуда не продвинувшийся художник. Моя необычная манера оформления клубов — результат странной и не очень цветущей карьеры. Я окончил театральный институт, как художник работал в Театре Марка Розовского. Затем небольшая группа старых актеров ушла от него с маленьким спектаклем, настолько удобным для заграничных поездок, что в самые голодные перестроечные времена очень спасало. В 1990 году театрик превратился в клуб «Белый таракан», и оказалось, что я…

— …основоположник клубного движения в России?

— Ну, что-то вроде этого.

— То есть славы автора культовых клубов Gogol', «Пропаганда», «Китайский летчик Джао Да» и других недостаточно для того, чтобы слыть знаменитостью? Или для этого нужно быть как минимум лауреатом Нобелевской премии? Фамилия помогала или мешала в жизни?

— Конечно же, только помогала. Долгое время я думал, что это не так, но лет в 45 понял, что с другой фамилией моя жизнь складывалась бы не так легко. Люди говорят: ну не может у такого великого писателя быть халтурщиком потомок. Куча народу с гораздо большими способностями или спилась, или нищенствует, или свалила за границу. Эмигрировать я никогда не собирался. Из моих недавних зарубежных работ — клуб в Которе (элитный курорт в Черногории. — Авт.). В любом случае такой целенаправленности, работоспособности, честности перед своей профессией, как у Бориса Леонидовича, у меня и близко нет.

— Стихи пишете? Или в том, что вы стали художником, «виноваты» гены вашего прадеда Леонида Осиповича?

— Писал в старших классах пародии на одноклассников. А художником стал автоматически, когда замечательный живописец Борис Биргер (в свое время «вылетевший» из хрущевской выставки) дал мне, 14-летнему двоечнику и балбесу, кисточку и сказал: «Пиши портрет, теперь ты профессиональный художник».

.

— Расскажите о судьбе потомков Бориса Леонидовича.

— Моему отцу Евгению Борисовичу на днях исполнилось 86 лет. В свое время за то, что он пошел провожать семью Солженицына в аэропорт, его выгнали из Московского энергетического института. Тогда он ушел в Институт всемирной литературы, стал готовить публикации своего отца, разбирать архивы. Я у родителей — интернет-секретарь: вся переписка, исследовательская работа идет через меня. У меня есть еще брат и сестра. Брат Боря стал Боречкой именно потому, что родился в 1961 году, после смерти Бориса Леонидовича. За четыре года до этого, когда родился я и меня назвали Петей, он спросил, почему не Борей. Дело в том, что по еврейской традиции нельзя называть детей в честь живых родственников. Думаю, у Бори Пастернака жизнь складывается не проще, чем у меня, с него еще больше спрос. Он — известный архитектор, инспектор по охране памятников. Еще у него есть небольшая контора по истории московского градостроения. Брат все время, бедный, плачет, что нет никаких рычагов остановить разрушение Москвы. Хотя без его усилий процесс разрушения пошел бы в десять раз быстрее. Лиза, сестра, филолог, специалист по русской литературе XVIII—XIX веков. Во втором браке у Бориса Леонидовича родился сын Ленечка, к сожалению, он умер от инфаркта в 39 лет прямо за рулем. У него чудесная дочка Леночка, которая сейчас вместе со своей матерью Натальей Анисимовной, Лениной вдовой, «командует» Переделкинским музеем. Надеюсь, она тоже приедет на выставку. У Бориса Леонидовича — 11 правнуков.

— Устроители киевской выставки обращались к вам за личными вещами Бориса Леонидовича?

— Нет. Главным образом потому, что их почти не осталось. Все, что есть, — в Переделкинском доме-музее. (В начале 80-х комиссия во главе с Сергеем Михалковым заставила родственников покинуть дачу. Через несколько лет вещи вернули, но далеко не все, рояль, между прочим, потерялся. — Авт.) Всего их там 15 штук, например чернильница, кружечка для карандашей. То, что они стоят на письменном столе, — нарушение правдоподобия, потому что все это убиралось в ящик стола. Кровать, стол, полки для книг, в последние годы — платяной шкаф. На полках — рядом с Библией, французской литературой — все издания «Доктора Живаго». Борис Леонидович считал его главным произведением своей жизни.

— Какова судьба памятного камня на могиле Бориса Леонидовича?

— История эта не нова. С тех пор как скульптор Александра Лебедева поставила этот камень, его постоянно пачкали и царапали, кроме того, он оказался недолговечным по природе. Чтобы сохранить, его отправили в Третьяковку, а на его место поставили прекрасную работу Дмитрия Шеховского. Пока, слава Богу, все тихо.

— Чем интересен киевский период в творчестве писателя?

— Как такового его не было. Просто в течение двух лет — в 1930-м и 1931-м — Борис Леонидович побывал здесь раз пять. В 1930 году он был здесь дважды проездом в Ирпень и назад. В середине лета — на концерте Генриха Нейгауза в Купеческом саду. В мае 31-го они по очереди с Генрихом Густавовичем навещали Зинаиду Николаевну, а в июне она с Борисом Леонидовичем уехала на Кавказ. Считается, что именно в это время зародился замысел создания романа «Доктор Живаго».

— Сами в Киеве часто бываете?

— Всего дважды, и оба раза в не очень сознательном состоянии. Первый раз — в 10-летнем возрасте. Мы навещали дальних родственников, причем большую часть времени провели на Левом берегу на даче. Ощущение осталось очень светлое. Вот сегодня погулял по Киеву два часа — то же самое, хотя, слышал, киевляне возмущаются переменами. Во второй раз я был здесь во время службы в «мосфильмовском» кавалерийском полку, на съемках фильма «Ярослав Мудрый» под Киевом. Где точно, не знаю, — военная тайна. Так вот, киевская танковая «учебка», которая в болоте между лошадьми ползала, заразила полк дизентерией. Весь полк загремел в госпиталь, половина уже в нем подхватила вирусный гепатит, лечились полгода. Впечатления от города это вовсе не испортило — во-первых, лежать под капельницей лучше, чем служить в армии, во-вторых, в окно видел какую-то красоту и, главное, выздоравливал.

— В чем заключалась ваша помощь в организации выставки «Роман Бориса Пастернака»?

— В подготовке этой выставки я никакого участия не принимал. До сих пор самая большая экспозиция была в Московском музее изящных искусств в 1990 году, посвященная 100-летию со дня рождения писателя. С тех пор были выставки в Перми, Абрамцево, но чтобы в городском музее краеведческого направления — это впервые. Я прилетел сюда на один день, перед этим долго колебался, стоит ли ехать: а вдруг не понравится, что тогда? Но все удалось на славу. Директор музея Дмитрий Шленский устроил ее необычайно красиво и деликатно. Удалось избежать обычных провокаций, ведь в жизни Бориса Леонидовича были три любимые женщины — моя бабушка Евгения Лурье, его вторая жена Зинаида Нейгауз и последняя любовь, Ольга Ивинская. Кроме того, экспозиция очень богатая — чего только стоят редкие прижизненные издания «Доктора Живаго», скульптурный портрет Пастернака работы Зои Масленниковой, сделанный с натуры, его посмертная маска.

— Помните слова Михаила Светлова о том, что он оставил потомкам «сберкнижку своих стихов»?

— Я понимаю, о чем вы. Кроме бесценного литературного наследства существует еще денежное, которое неумолимо тает. Поверьте, доходы от публикаций очень небольшие, а наследников — 12 человек. Я залезаю в отцовскую сберкнижку, если уж совсем нечем заплатить за обучение детей или квартиру.

— И еще, что это за палочка торчит у вас из кармана?

— Сам не знаю, да это и не важно. Понравилась — купил у вас на Андреевском спуске. Повезу в подарок одной московской барышне.